Альфонс забыл, что такое голод

Альфонс уронил нож.

Он падал очень медленно, как во сне — вращаясь вокруг своей оси, блеск стального лезвия скользил по свету кухни, и Эдвард, сидевший за столом с книгой алхимических формул, даже не поднял глаз. Нож приземлился острием вниз, прошёл сквозь деревянный пол на три сантиметра и застрял там, дрожа.

— Ал, — не глядя, произнёс Эд, — это была хорошая ночь для нашего дома. Не порти её.

Альфонс смотрел на свои дрожащие руки. Руки. Его собственные руки. Пальцы были тонкие, узловатые от голода четырёх лет в доспехах, кожа бледная, почти прозрачная. Он поднял одну ладонь перед глазами и медленно согнул пальцы. Они подчинились. Всё ещё подчинялись.

— Извини, Брат, — тихо сказал он. — Я... я всё ещё привыкаю.

Эдвард наконец посмотрел на него. Лицо его было тонким, острым, как лезвие того же ножа, — но в глазах светилось что-то мягкое, чего Альфонс видел редко. Может быть, только когда брат думал, что никто на него не смотрит.

— Знаю, — ответил Эд. — Но если ты нарубишь дыр в полу, это заметит Уинри. А потом будет ругаться, а потом я буду ругаться на неё, а потом она швырнет в меня гаечным ключом. Цепная реакция, понимаешь? Равноценный обмен: один нож в полу — одна шишка на моей голове.

Альфонс почти улыбнулся. Это было похоже на Эдварда — делать из катастрофы уравнение.

Он вернулся к плите. На ней стояла кастрюля с мясным бульоном — это Уинри принесла с собой, когда пришла сегодня с инструментами для проверки автомейла Эда. «Вы же не умеете готовить», — сказала она, не глядя в глаза, и оставила кастрюлю на столе с выражением лица, как если бы это была обычная медицинская процедура, а не акт огромной нежности. Альфонс понимал, что это была нежность. Он помнил её голос из доспехов, когда она говорила с ним. Помнил, как звучала её забота, хотя не помнил вкуса и запаха ничего.

До сегодня.

Он наклонился над кастрюлей и вдохнул. Запах ударил в нос с такой силой, что он отступил на шаг. Мясо, морковь, лавровый лист, соль, что-то ещё, что-то знакомое из других жизней, из других тел, из... из воспоминаний о воспоминаниях.

— Ал? Ты в порядке?

Альфонс кивнул, не доверяя голосу.

— Просто... много новых ощущений, — произнёс он, когда смог говорить. — Я помню, как это должно пахнуть. Из учебников Брата. Из описаний. Но это не то же самое, что...

Он не закончил. Не мог объяснить разницу между словом «запах» и самим запахом. Между идеей голода и реальностью голода, который сейчас просыпался в его животе, как зверь, которого кормили снотворным четыре года подряд.

Эдвард закрыл книгу и встал. Он был выше Альфонса — не намного, но всё же выше, — и двигался с привычной уверенностью того, кто знает границы своего тела. Альфонс завидовал ему в этот момент. Завидовал и одновременно был благодарен, что Эд жив, что Эд был здесь, что Эд не был заперт в металле.

— Слушай, — сказал Эдвард, встав рядом и глядя в кастрюлю, — я тебя кое-чему научу. Но сначала нужно понять одно: твоё тело было без еды четыре года. Желудок может быть не готов к большому количеству пищи. Равноценный обмен, помнишь? Ты требуешь слишком много от своего организма сразу — и он отплатит тебе болью.

Альфонс кивнул. Это было похоже на алхимию. На то, что они учили в академии. Баланс. Всегда баланс.

— Начни с малого, — продолжил Эд. — Возьми чашку. Налей бульона. Только бульона, без мяса. Пей медленно. Маленькими глотками.

Альфонс сделал, как сказано. Руки дрожали, когда он наливал, и немного бульона пролилось на скатерть. Он замер, ожидая упрёка, но Эдвард только отвернулся к окну, давая ему приватность. Или может быть, скрывая свои эмоции — Альфонс теперь понимал, что иногда Эд это делал.

Чашка была горячей. Слишком горячей. Альфонс едва не выронил её.

— Осторожнее, — сказал Эд, не оборачиваясь. — Это не трансмутация. Здесь нет второго шанса.

Альфонс дождался, пока чашка немного остынет, и поднёс её к губам. Запах усилился — теперь это был не просто запах, но целый мир, свёрнутый в одну жидкость. Он сделал маленький глоток.

Вкус.

Это было похоже на то, как если бы кто-то включил в его мозгу свет в комнате, которую он не видел четыре года. Соль. Мясо. Нечто сладкое, может быть, из морковки. Тепло, распространяющееся вниз по пищеводу, в желудок, в каждую клетку тела, которое только что вспомнило, что оно живое.

Альфонс закрыл глаза.

— Хорошо? — спросил Эдвард.

— Я... — голос Альфонса дрожал. — Брат, это...

Он не мог найти слов. Как описать человеку, кто никогда не голодал по настоящему, что значит попробовать вкус после того, как забыл, что вообще существует вкус? Как объяснить, что каждый глоток бульона был похож на воскрешение, но медленнее, мягче, чем та ночь, когда он восстал из ничего в доспехах?

— Ешь медленно, — повторил Эдвард. — И не думай слишком много. Просто ешь.

Альфонс кивнул и сделал ещё один маленький глоток.

Эдвард вернулся к столу, но книгу не открыл. Он просто сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на своего брата. На то, как Альфонс пил бульон. На дрожащие руки. На слёзы, которые текли из его глаз, хотя он не плакал — это были просто слёзы, которые сами вытекли, как из сломанного крана.

Через несколько минут Альфонс поставил пустую чашку на стол.

— Спасибо, Брат, — сказал он.

— За что? За бульон? Это не я делал.

— За то, что ты здесь. За то, что учишь меня быть живым заново.

Эдвард посмотрел в сторону. Его челюсть напряглась. Когда он говорил, голос был грубым:

— Не благодари меня за очевидное. Ты мой брат. Я должен быть здесь.

Но Альфонс видел, как побелели костяшки пальцев Эда, когда тот сжал кулак. Видел, как быстро бил его пульс на шее. Эдвард всегда так реагировал на эмоции — как будто его тело было боевой машиной, которая не знала, как выразить нежность, кроме как через силу и напряжение.

Альфонс улыбнулся.

— Я знаю, что ты должен быть здесь. Поэтому я и благодарен.

В этот момент раздался звук. Шаги на крыльце. Громкие, уверенные, с металлическим звоном инструментов на поясе. Уинри.

Эдвард вскочил со стула так быстро, что тот упал назад.

— Это не я! — крикнул он, прежде чем она даже открыла дверь.

Уинри вошла, держа в руках сумку с инструментами, и посмотрела на упавший стул, потом на нож, торчащий из пола, потом на Альфонса с пустой чашкой в руках.

— Чем вы занимались? — спросила она, поднимая одну бровь.

— Альфонс учился готовить, — ответил Эдвард, поднимая стул. — Я ему помогал.

— Учился готовить, — повторила Уинри, входя на кухню. — Значит, это объясняет нож в полу и... — она наклонилась и понюхала воздух, — пролитый бульон?

— Я помогал, — снова сказал Эдвард.

Уинри посмотрела на него с выражением, которое Альфонс никогда не видел раньше. Может быть, потому что он был в доспехах, когда она так смотрела. Выражение, в котором было одновременно раздражение, нежность и что-то ещё, что-то, что Уинри прятала глубоко, как в сейфе.

— Конечно, ты помогал, — сказала она. — Помогал своим присутствием и молчанием. Благодарю. Альфонс, дай мне чашку, я помою.

Альфонс протянул ей чашку. Когда их пальцы коснулись, он почувствовал теплоту её руки. Это было новое ощущение. Не запах, не вкус, но всё равно новое. Его тело всё ещё училось узнавать мир заново.

— Спасибо, что принесла бульон, Уинри, — сказал Альфонс.

Уинри не ответила. Она только помыла чашку, положила её на высокую полку, и когда повернулась к Эдварду, её выражение лица снова изменилось. Стало деловым, как всегда.

— Твой автомейл, — сказала она. — Левая рука. Суставы стали скрипеть. Мне нужно разобрать его.

— Я ничего не сломал! — возмутился Эдвард.

— Я не говорила, что ты сломал. Просто нужна техническое обслуживание. Или тебе нравится звук скрипящего металла?

Эдвард встал, вздыхая, и начал снимать рукав автомейла.

Альфонс смотрел на них обоих. На Эдварда, который ворчал, но делал, что говорила Уинри. На Уинри, которая работала с его рукой с такой деловитостью, как будто это не было самой важной в её жизни рукой. Как будто каждый винт, каждый болт, каждый сустав не был для неё молитвой.

Он помнил, как звучала её забота в доспехах. Помнил, как она говорила с ним о цветах и погоде, потому что она не знала, что ещё сказать телу, которое не могло чувствовать. Помнил, как она кричала на Эдварда, когда тот попадал в беду.

Теперь он понимал это по-другому. Видел это не только слышал. Видел способ, которым она касалась его брата, как будто тот был из стекла и алмаза одновременно — хрупкий и неразбиваемый.

— Альфонс, — сказала Уинри, не глядя на него, — в кладовой есть ещё бульон. Если ты захочешь есть позже. Сделала с овощами. Мягкий, чтобы желудок не расстроился.

— Спасибо, — ответил Альфонс.

Эдвард посмотрел на Уинри с выражением, которое быстро скрыл, повернув голову. Но Альфонс успел увидеть. Видел, как на мгновение лицо его брата стало мягким, как будто Уинри только что не ругала его, а совершила самый важный в мире поступок.

Альфонс встал и вышел из кухни, оставляя их одних. Эдвард и Уинри. Две жизни, которые переплелись с его, когда он был в доспехах. Две жизни, которые продолжали переплетаться, хотя он теперь был свободен.

Он поднялся по лестнице в свою комнату и сел на край кровати. Руки всё ещё дрожали. Желудок всё ещё пел от бульона и от чего-то ещё, от чего-то, что Альфонс только теперь начинал узнавать. От того, что значит быть живым. От того, что значит иметь тело и чувства и возможность пробовать бульон в первый раз заново.

Внизу Уинри ругала Эдварда за то, что он неправильно держал руку. Эдвард возражал. Их голоса поднимались и падали, как музыка, как молитва.

Альфонс закрыл глаза и улыбнулся.

Равноценный обмен. Он отдал четыре года в доспехах, и теперь получал вкус бульона, запах моркови и лавра, дрожащие руки, которые наконец были его. Получал своего брата, который был рядом. Получал жизнь, которая была настоящей.

Это был честный обмен.