Первый крик, который она не услышит

Сёя сжал листок бумаги так, что тот издал тихий треск, и Сёко отпрянула. Не из страха — она не боялась его, что было странно и больно одновременно — а из привычки, которую он в ней воспитал. Привычки вздрагивать, когда мужчина рядом делает резкое движение.

Он развернул листок обратно. На нём, его почерком, было написано: «Почему ты не рассказала мне про Юузу и этого парня».

Не вопрос. Обвинение.

Сёко взяла карандаш с дрожащей рукой. Её пальцы были холодные. Написала медленно, по слогам, как ребёнок: «Не важно».

«Не важно?» Сёя переписал её слова, добавил вопросительный знак, и теперь листок казался кричащим, хотя звука не было. Он встал, прошёлся к окну комнаты в квартире Нисимии, где они сидели с полчаса, не произнося ни слова. Или, точнее, произнося их письменно, как глухие люди в его воображении, пока он был ребёнком. Тогда он думал, что глухие просто молчат. Теперь он знал: они кричат иначе.

Сёко вскочила. Её движение было резким, почти агрессивным — редко. Она подошла к нему и начала жестикулировать. Руки её двигались быстро, и Сёя не успевал следить. Он выучил азы жестового языка за последние месяцы, но быстрая речь Сёко — это была почти иностранная язык для него. Он ловил отдельные слова: «ты», «не веришь», «всегда так», «я не», и вот уже её рука коснулась его груди, упираясь пальцем в рубашку, и он понял: она злится.

Сёя поднял руки, попытался ответить жестом. Его движения были неловкими, медленными. Он сказал что-то вроде «я беспокоюсь», но получилось как-то странно, потому что «беспокоюсь» и «люблю» в жестовом языке — это близкие движения, и он сбился, и Сёко закрыла лицо руками.

Не плачет. Сёко не плакала. Её плечи вздрагивали, но звука не было — никогда не было. Это было страшнее, чем крик. Крик можно услышать, можно знать, когда боль кончается. Сёко же могла рыдать без звука, и мир для неё оставался тихим, и никто, кроме неё самой, не знал, насколько это больно.

Сёя прижал её к себе. Она сопротивлялась, её кулачки упирались ему в спину, но потом сдалась, уткнулась в его грудь. Он чувствовал вибрацию её дыхания, прерывистого, неровного. Её волосы пахли простым шампунем и чем-то ещё — может быть, ветром с улицы, потому что Сёко часто выходила на балкон, чтобы посмотреть на город, который она не могла услышать.

«Прости», — написал он позже, когда они сели на кровать, и она уже перестала трясти руку.

Она не взяла карандаш. Вместо этого она посмотрела на него и сделала жест — одной рукой, от груди вверх и в сторону. Сёя знал этот жест. Это было «почему». Но это был не вопрос типа «почему ты так сказал». Это было глубже. Это было «почему ты вообще здесь, почему ты меня прощаешь, почему я тебе нужна».

Он никогда не мог ответить на этот жест правильно.

Сёя встал и прошёлся по комнате. Комната Сёко была маленькой, с одним окном, выходящим на улицу, где мимо ходили люди, которые слышали звуки, которые издавал город. Они слышали гудок машины, щебет птиц, звон колокольчика на дверях магазина. Сёко всё это видела — вибрации, движение воздуха, свет. Но не слышала.

«Я люблю тебя», — написал он. Это было глупо, писать это словами, когда она знала это и без слов. Но ему нужно было что-то сказать, потому что молчание давило на него, и он боялся, что если он не напишет это сейчас, то забудет, как это звучит в его голове.

Сёко прочитала письмо и улыбнулась. Улыбка была грустная. Она взяла его руку и положила себе на сердце — его ладонь чувствовала биение, ровное и спокойное. Потом она написала: «Я знаю. Но ты должен знать тоже».

«Знаю что?»

«Что я не могу быть счастлива, если ты не счастлив. И я не знаю, как помочь тебе быть счастливым, потому что ты всё ещё видишь X на моём лице».

Сёя почувствовал, как что-то сломалось в его груди. Она была права. Даже сейчас, обнимая её, целуя её волосы, ощущая её тепло — даже сейчас, когда она была самым близким для него человеком, он видел размытое пятно там, где должно быть её лицо. Крест, который он нарисовал в её детстве и не мог стереть.

«Я пытаюсь», — написал он.

«Я знаю. Но попыток недостаточно. Не для нас».

Слова эти были написаны аккуратно, без спешки, и это было страшнее всего. Сёко не импульсивна. Она думала об этом. Долго.

Сёя сел на пол, прислонился спиной к кровати. Комната казалась ещё меньше. Окно было закрыто, и никакого звука с улицы не проникало — или проникало, но только для людей, которые могли слышать. Для Сёко это было просто молчание, как всегда. Вечное молчание.

«Что ты хочешь, чтобы я сделал?» — спросил он письменно.

Она не ответила. Вместо этого она легла рядом с ним на пол, положила голову ему на плечо, и они сидели так в тишине, которую он слышал, а она нет. И это казалось справедливым — что он, хотя бы один раз, испытывает то, что она испытывает всю жизнь. Одиночество, которое звучит как ничего.

Юузу вернулась домой, когда они уже стояли на кухне. Младшая сестра Сёко посмотрела на них острым взглядом, который был точно такой же, как у её сестры, но более агрессивный. У неё в руке была её обычная камера. Всегда камера.

«Что случилось?» — спросила она, печатая на телефоне.

Сёко пожала плечами. Сёя не знал, как объяснить. Как объяснить, что произошла ссора, которая была не ссорой, потому что её нельзя было услышать. Что они кричали друг на друга жестами, и каждый жест был острым, как стекло, и мягким, как перо, одновременно.

«Ничего», — написал он в телефон Юузу. — «Мы просто разговаривали».

Юузу усмехнулась. Она знала, что это ложь. И ей было плевать.

Ночью, когда Сёя уходил из дома Нисимии, Сёко проводила его до двери. Она не написала ничего. Просто посмотрела на него, и в её глазах было столько печали, что он не мог смотреть прямо. Это был не крест, который он видел раньше. Это была просто боль, та боль, которую нельзя ни слышать, ни видеть, но которую можно почувствовать, если подойти достаточно близко.

Он поцеловал её в лоб. Она закрыла глаза.

Когда он спускался по лестнице многоэтажки, он слышал звук его собственных шагов. Каждый шаг был громким, отчётливым, почти оскорбительно звучащим в тишине лестничной клетки. Сёя думал о том, что Сёко никогда не услышит его шагов. Она не услышит, как он уходит. Она просто будет ждать, пока дверь не закроется, и тогда поймёт, что он ушёл.

И это была его вина. Не то, что он травил её в детстве. Это было проще, проще пережить и простить. Вина была в том, что он знал сейчас, когда они были взрослыми, что он может дать ей только половину мира. Мир звуков, который он слышит, останется для неё закрытым. И как бы он ни старался, он не мог сделать её счастливой в полной мере, потому что счастье требует полноты, а он был неполным для неё.

На улице шёл дождь. Или нет — может быть, он только начинался. Сёя не знал. Он шёл, не обращая внимания на капли, и думал о том, что нужно найти способ услышать то, что не слышит Сёко. Или найти способ остановить слышать то, что слышит он. Что-то, что сделает их равными, хотя бы в этом.

Но он знал, что это невозможно. И именно это было самым больным.