У могилы под дождём

Микаса прижала к груди букет белых хризантем — дешёвых, купленных в лавке у ворот, потому что живых цветов в Парадизе больше не сажали. Земля, где когда-то были огороды, теперь вся в золе и щебне. Она переступила через низкий камень, отмечавший границу старого кладбища, и остановилась. Перед ней на плите было высечено одно имя. Не два. Никогда не было двух.

— Я знал, что ты придёшь сегодня, — сказал Жан.

Микаса не вздрогнула. Она давно научилась слышать людей на расстоянии в сто метров — это было необходимо в те времена, когда враги приходили с неба. Жан стоял в пяти шагах, в руках у него была такая же охапка цветов, только жёлтых. Микаса узнала его по силуэту, по тому, как он держал спину — слишком прямо, словно давил на себя.

— Как ты узнал дату? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я помню дату смерти каждого, кто был в нашем взводе, — ответил Жан и подошёл ближе. — Это был приказ Лива́я. Помнишь? Когда мы стали командирами. Помнить имена. Помнить даты.

Микаса положила букет на плиту, рядом с тем, что уже лежал там — засохший, серый, явно положенный несколько дней назад. Армин. Конечно, Армин приходил первым. Он всегда приходил первым.

— Три года, — тихо сказал Жан. — Три года, как это произошло. Как будто век прошёл.

Микаса молчала. Молчание было её языком, и Жан это знал. Они оба знали друг друга слишком хорошо — не как любовники, не как враги, а как люди, пережившие конец света в обнимку. Жан положил свои цветы рядом с её букетом. Жёлтые и белые. Это выглядело как два отдельных венка, а не как один.

— Я видел Армина вчера, — продолжил Жан. — Он сказал, что не смог прийти на эту дату. Его отправили на остров Утгарда — ещё какие-то разведки, ещё какие-то предчувствия о новых титанах. Даже сейчас, даже после всего... — Жан сжал кулак, но тут же разжал его, как будто вспомнив, что это бесполезно. — Даже сейчас мы ищем врагов, которых давно нет.

Микаса наклонилась и положила руку на плиту. Камень был мокрый от недавнего дождя. Холодный. На поверхности блестели капли, и в каждой капле отражалось небо — серое, низкое, такое же раненое, как земля под их ногами.

— Ливай просил передать тебе, — сказал Жан, — что он больше не может ходить на кладбище. Его ноги... после войны.

— Я знаю, — ответила Микаса.

Она знала всё. Знала, что Ливай сидит в одной из казарм на краю Синганшины и чинит инструменты ОМ-снаряжения. Знала, что его руки, которые когда-то танцевали в воздухе между титанами, теперь дрожат, когда он берёт иголку. Знала, что он плакал — один раз, её видела, когда вышла из его комнаты, и никогда больше не заговаривала об этом.

— Микаса, — начал Жан, и его голос звучал иначе. Ниже. Как будто он говорил с кем-то, кого любил, но не смел это произнести вслух. — Я хотел спросить... ты когда-нибудь жалеешь? То, что ты выбрала? То, что ты...

Она повернулась к нему резко. В её глазах не было гнева, но было что-то более опасное — полная пустота, такая же, как в глазах Эрена в последние дни, когда он перестал быть человеком и стал просто катастрофой в человеческом облике.

— Не спрашивай, — сказала она.

Жан отступил на шаг. Он был выше её, но в этот момент он казался меньше, и это была не физическая разница роста, а разница между человеком, который сделал выбор, и человеком, который выбор сделал за всех остальных.

— Я просто... — Жан прошёл мимо неё и встал перед плитой. Его плечи слегка дрожали. — Я просто хотел понять, как ты живёшь с этим. Как ты просыпаешься каждое утро и смотришь в зеркало?

Микаса не ответила сразу. Она стояла и смотрела на его спину, на то, как его волосы развевались в ветре, который начал дуть с востока — с той стороны, где когда-то возвышались стены, а теперь стояли только призраки в памяти каждого выжившего.

— Я живу, потому что он мёртв, — сказала она наконец. — Потому что я сделала то, что нужно было сделать. А как я с этим живу... это не твоё дело.

Жан повернулся к ней. В его глазах были слёзы — он никогда не был хорош в том, чтобы их скрывать. Микаса помнила его маленьким парнем в казарме, который плакал ночью, когда думал, что никто не слышит. Помнила его сломанным после каждой экспедиции. Помнила его злым, когда он понял, что мир, который они спасали, никогда не будет спасён.

— Это было бы моё дело, если бы я имел право, — сказал Жан.

Микаса не знала, что ответить на это. Она не знала, как объяснить, что право — это понятие, которое перестало существовать в тот момент, когда Эрен запустил Грохот. Когда восемьдесят процентов человечества стёрлось с карты земли, как ошибка в расчётах. Право — это было до этого. Сейчас было только долг и память.

— Я вышла замуж, — сказала Микаса неожиданно для себя самой. — За одного из офицеров. Из Маринии. Он был в команде, которая охраняла нас, когда мы шли в подземелье.

Жан замер. Ветер усилился, и несколько белых лепестков с букета на плите унесло в воздух. Они летели медленно, как будто неохотно расставались с землёй.

— Я знаю, — сказал Жан. — Все знают.

— Но ты не знаешь, что он меня не любит, — продолжила Микаса. — И я не люблю его. Мы просто... существуем рядом. Это спокойнее. Это безопаснее.

Жан сделал шаг к ней. Потом ещё один. Микаса не отступила, хотя знала, что должна была отступить. Она знала правила мира, в котором они теперь жили — мира, который хотел, чтобы все забыли. Мира, который требовал нормальности, как требование, как приказ.

— Это не правда, — сказал Жан. — Ты не можешь просто существовать. Ты не такая.

— Я изменилась, — ответила Микаса.

Жан поднял руку и коснулся её щеки. Его пальцы были холодными, влажными от дождя. Микаса позволила ему это, хотя знала, что не должна позволять. Она знала, что в той стране, где она жила теперь, в той стране, которая называлась официально Республикой Парадиза, такие прикосновения означали предательство. Означали, что она всё ещё была привязана к прошлому. Означали, что она была опасна.

— Ты не изменилась, — шепотом сказал Жан. — Ты только спрятала себя глубже. И это хуже.

Микаса закрыла глаза. За веками она видела лицо Эрена в последний момент — когда она держала меч, когда он смотрел на неё с улыбкой, как будто знал, что это произойдёт, как будто это была единственная развязка, которую он когда-либо хотел. Она видела это лицо каждую ночь, когда закрывала глаза. Видела его в зеркале, когда расчёсывала волосы. Видела его в глазах Жана прямо сейчас.

— Уходи, — сказала она и открыла глаза. — Пожалуйста.

Жан убрал руку, но не отступил. Он стоял перед ней, дрожа, и Микаса поняла, что его дрожь была не от холода.

— Я не могу, — сказал он. — Я три года пытаюсь это сделать. Я женился, я служу, я делаю вид, что всё нормально. Но я не могу.

Микаса повернулась и пошла прочь от плиты, прочь от кладбища, прочь от Жана. Её шарф развевался позади, красный, как всегда, как эхо из прошлого. Позади неё Жан не следовал. Он остался у могилы, стоя перед именем, которое было вырезано в камне один раз, потому что во всём мире больше не было места для двух имён на одной плите.

Когда Микаса вышла за ворота кладбища, начался дождь. Не осторожный, как раньше, а сильный, стеной. Она не ускорила шаг. Она позволила дождю мочить её платье, её волосы, её лицо. Позволила смешаться слёзам с дождевой водой, так что никто не смог бы понять, что она плакала.

Позади, на кладбище, Жан всё ещё стоял перед плитой. Букеты были мокрыми, лепестки слипались в грязное месиво. Он поднял руку и коснулся имени, вырезанного в камне.

— Эрен, — шепотом сказал он. — Я прошу прощения. Я не смог её спасти. Никто из нас не смог.

И дождь продолжал идти, как будто весь остров плакал вместе с ними.