Красная нить рвётся дважды

Таки проснулся с привкусом крови во рту — или это был привкус сакэ. Секунду лежал неподвижно, стараясь вспомнить, что снилось. Обычно после таких ночей в голове оставалась каша: чужие воспоминания, чужое тело, чужие люди, которых он никогда не видел в жизни. Но сейчас было иначе. Сейчас он помнил лицо.

Только не помнил имя.

Таки сел на кровати, прижимая ладонь ко лбу. За окном Синдзюку горел в рассеянном свете пяти утра — город, который он знал каждым квадратным метром своей кожи, каждой клеткой. И всё равно казалось, что половина его была где-то в другом месте. В деревне. На холме. Среди кипарисов и святилища с красными столбами.

Он встал, прошёлся по комнате, включил телефон. Четыре часа сорок пять минут. На работу — ещё два часа. Таки открыл заметки, быстро напечатал: «красная шлейка, касание рук, смех в темноте». Потом удалил. Перепечатал: «имя из трёх слогов, заканчивается на... на...»

Не помнил.

Это повторялось уже месяц. Может, два. Может, полгода — Таки потерял счёт. Раньше, когда это начиналось, он записывал всё подряд: имена, лица, голоса. Потом понял, что это бесполезно. Как только он просыпался, воспоминание проскальзывало сквозь пальцы, как вода. Остаётся только ощущение: что-то важное, что-то, которое нельзя потерять.

Но он терял это каждый раз.

Таки встал под душ, дав горячей воде стечь по спине. В зеркале отражалось лицо, которое он не узнавал с полгода — усталое, с тёмными кругами под глазами. Он начал забывать, как спать нормально. Начал забывать, как просыпаться в своём теле без ощущения, что что-то не так, что он кто-то другой.

На работе в ресторане он автоматически раскладывал приборы, улыбался клиентам, принимал заказы. Окудера-семпай прошла мимо с подносом, и он даже не обернулся. Раньше он бы обернулся. Раньше он следил за ней, как кот за мышкой, ловя каждую улыбку, каждый взгляд. Но это было до того, как он начал видеть другое лицо.

— Ты сегодня какой-то странный, — сказала Окудера, останавливаясь рядом. — Опять проблемы с девушкой?

Таки поднял на неё глаза. «Да», хотел ответить. Но какой девушкой? Он не знал её имени. Не знал, где она живёт. Не знал, настоящая ли она или просто плод его воображения, которое вышло из-под контроля.

— Нет, — сказал он. — Просто устал.

Окудера улыбнулась той улыбкой, которая когда-то казалась ему самой красивой в мире. Теперь она казалась ему... чужой. Как картинка в журнале. Красивая, но без жизни.

После смены Таки шёл домой медленно, через парк. Люди бежали трусцой, матери толкали коляски, влюблённые парочки сидели на скамейках. Он смотрел на них и думал: они помнят друг друга. Они просыпаются и знают, кто они. Они могут назвать имя.

Когда он пришёл домой, было уже темно. Таки включил свет, посмотрел на кровать, как на врага. Он боялся спать. Боялся забыть. Боялся проснуться и понять, что это было последний раз.

Но ему нужно было спать.

Таки лёг, закрыл глаза, и сразу же почувствовал — смену. Её теплоту. Её вес в теле. Её дыхание, которое теперь было его дыханием.

Когда он открыл глаза, перед ним была деревянная потолок святилища, пахнущий древесиной и ладаном. За окном — звёзды, которых в Токио не было. Полная луна, которая светила так ярко, что казалось, будто кто-то включил огромный фонарь. И боль в груди — не физическая, а именно боль, острая и знакомая.

Он — она? — встала с постели, и её тело помнило каждый шаг. Прошла в комнату, где спала младшая сестра. Посмотрела на её спящее лицо. И в этот момент вспомнила, как это было: просыпаться и забывать, кто ты. Просыпаться и знать, что кто-то другой сейчас спит в твоём теле, ходит в твою школу, говорит с твоими людьми.

Но это прошло. Это закончилось полгода назад.

Мицуха (он вспомнил имя, и оно горело в груди, как огонь) спустилась вниз. В комнате сидела бабушка, рядом с ней — два ноября. Она ткала нити, и в её руках красная шлейка казалась живой.

— Ты проснулась рано, — сказала бабушка, не поднимая головы.

— Мне что-то приснилось, — ответила Мицуха. И это была ложь, потому что она не приснилось. Это было.

Бабушка улыбнулась, как будто знала правду.

— Нити времени переплетаются странно в эти дни, — сказала она. — Комета вернётся. Она всегда возвращается.

Мицуха присела рядом, посмотрела на красную нить в руках бабушки. Та была тугой, идеально ровной, но где-то в конце заметен был узел — место, где нить была разорвана, а потом связана заново.

— Бабушка, ты веришь в судьбу?

Хитоха продолжала ткать, не отвечая сразу. Её руки двигались, как музыка, как дыхание.

— Судьба — это не то, что приходит с неба, — сказала она наконец. — Судьба — это то, что мы выбираем каждый день. И иногда нити рвутся. Иногда мы ошибаемся. Но если нить достаточно крепка, её можно связать заново.

— А если она не крепка?

— Если она не крепка, то она никогда не была судьбой, — сказала бабушка. И в первый раз за долгое время Мицуха услышала в её голосе что-то похожее на грусть.

Он проснулся в своей кровати в Токио с криком, застывшим в горле. Сразу же схватился за телефон — четыре часа утра. Он помнил. Он помнил её имя. Помнил лицо бабушки, руки, ткущие нити. Помнил запах святилища.

Помнил, как больше никогда не хотел забывать.

Таки вскочил с кровати, начал искать по комнате блокнот. Нашёл. Напечатал на телефоне: «Мицуха. Итомори. Святилище. Красная нить. Помнить. Помнить. ПОМНИТЬ».

Потом остановился. Посмотрел на слова. Они казались достаточно реальными, чтобы он поверил в них днём. Но он знал, что это обманчиво. Днём, в Токио, в свете городских фонарей, эти слова будут казаться бредом. Он уже знал это чувство. Уже проходил через него.

Он прошёлся по комнате, включил свет, посмотрел на часы. Ещё два часа до рассвета. Два часа, чтобы вспомнить всё. Чтобы запечатлеть каждый момент, каждое слово, каждую секунду, пока эта память была ещё жива.

На улице Синдзюку начинал просыпаться. Первые такси, первые люди на дороге, первые кофейни, открывающие двери. И среди всего этого Таки стоял у своего окна, прижимая телефон к груди, и пытался удержать в памяти лицо девушки, которую он, вероятно, никогда не найдёт.

Но он знал её имя.

И это было что-то.

Внизу, в Итомори, в святилище, Мицуха сидела на крыльце и смотрела на восходящее солнце. В руке она держала кусочек красной ткани — нить, которую вчера ткала бабушка. Или позавчера. Или год назад. Время здесь текло иначе, чем в городе. Здесь оно было медленнее, тяжелее, как воздух после дождя.

— Он помнит, — сказала она вслух.

Ёцуха вышла из дома, потирая глаза.

— О чём это ты?

— Ни о чём, — ответила Мицуха. Но она улыбалась. — Просто... если кто-то помнит тебя, даже если вы никогда не встречались по-настоящему, это означает, что ты существуешь, правда?

Ёцуха присела рядом, посмотрела на сестру.

— Ты опять спишь во время обмена?

— Может быть. А может, я просто сошла с ума.

— Это объясняет многое, — сказала Ёцуха, и в её голосе было что-то мягче, чем обычно.

Они сидели вместе, глядя, как солнце поднимается над горами, и Мицуха думала о юноше в городе, который в этот момент, вероятно, записывает её имя в блокнот, пытаясь не забыть.

Она поднесла нить ко рту и начала жевать её — не потому, что это был ритуал, а потому, что ей нужно было сделать что-то, чтобы почувствовать себя ещё более живой.

Когда нить растворилась у неё во рту, она почувствовала вкус времени.